Семь мгновений весны
Картины и многие другие ценные произведения искусства по распоряжению гитлеровских властей начали вывозить из германских музеев и хранилищ еще в самом начале войны. В итоге тысячи предметов искусства оказались спрятаны в нескольких десятках тайниках по всей стране. Эта же участь постигла и экспонаты Дрезденской картинной галереи. Сама галерея, которая располагалась в дворцовом комплексе Цвингер, сильно пострадала от союзнической бомбардировки в феврале 1945 года, но большинства знаменитых шедевров в ней уже не было, и это спасло их от уничтожения, но куда пропали картины предстояло выяснить. И этим занялись советские солдаты по приказу Москвы.
Поиски картин Дрезденской галереи проходили в мае 1945 года под самым высоким контролем, все докладывалось лично командующему 1‑м Украинским фронтом маршалу Ивану Коневу. Одним из активных участников поисков был младший лейтенант Леонид Рабинович, работавший до войны художником. После войны он под псевдонимом Волынский опубликует повесть «Семь дней», где художественно опишет все события, связанные с поиском дрезденских шедевров. Солдаты работали в тесном контакте с группой специалистов, которые были направлены Комитетом по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР. В группу входили ученый-искусствовед Наталия Соколова — в звании майора она стала одним из ее руководителей, известный реставратор Степан Чураков, много сделавший для спасения картин сразу после их обнаружения, художник Михаил Волков, который вел изобразительный дневник — делал постоянные зарисовки, некоторые из которых стали эскизами к его картинам, в том числе к самой известной «Спасение шедевров Дрезденской галереи».
Картины хранились по‑разному, какие-то были хорошо упакованы, какие-то, по свидетельствам участников поисков, были просто свалены кучей. Больше всего шедевров, в том числе и знаменитую «Сикстинскую Мадонну», обнаружили в глубокой каменоломне неподалеку от поселения Гросс-Котт в 30 км от Дрездена. Картины из тайников свозили в загородную резиденцию саксонских королей в Пильнице, недалеко от Дрездена, которую командование фронтом специально выделило для временного хранения найденных шедевров.
Всего удалось обнаружить более тысячи картин. Те картины которые были совсем в плачевном состоянии, Степан Чураков пытался «лечить» прямо на месте. Предусмотрительно он взял с собой все, что могло помочь: скальпели, папиросную бумагу, кисти, марлю и пр. Шедевры решено было направить в Москву. Конев предложил выделить для этого самолеты, но представители комиссии настояли, чтобы картины отправились по железной дороге, так было безопаснее. Всего набралось на 28 вагонов. В Москве, в Государственном музее изобразительных искусств активно готовились к приему ценного груза.
Десять дней на сборы
Начало войны круто изменило жизнь Пушкинского музея. После страшного воскресенья 22 июня 1941 года, в первый же будний день в ГМИИ было собрано экстренное совещание, на котором определялась судьба самого музея и его экспонатов на ближайшие годы. Уже 24 июня от каждого отдела были подготовлены списки самых главных шедевров.
В начале июля пришел приказ Комитета по делам искусств о срочной эвакуации. И сотрудники музея за 10 дней проделали невероятную работу — в 460 ящиков было упаковано свыше 102 тыс. единиц хранения. Это были экспонаты из самых разных материалов, разных форм, размеров: картины, рельефы, скульптуры, дерево, мрамор, хрупкие античные вещи… Процессом руководили художники-реставраторы Михаил Александровский и Павел Корин.
— Пришлось многое выдумывать самим, упаковку, крепления, — рассказывает Наталья Александрова. — Например, внутрь античных ваз набивалась бумага, вся внешняя поверхность между туловом и ручками заполнялось специальными сжатыми бумажными мешочками. Все это обкладывалось, заворачивалось в бумагу, гигроскопическую вату. Если ваза была расписная, она дополнительно обертывалась в клеенку. Все это укладывалось в ящики — в гнездо из древесной стружки. Материалы для ящиков привозили сырые, и все приходилось сначала тщательно высушивать, чтобы не допустить влажности при транспортировке. Хрупкие папирусы прокладывали стеклом, клеенкой, каждая монетка убиралась в отдельный пакетик, потом в коробочку, потом в ящичек. Параллельно нужно было вести учет, составлять описи. Документы писались простым карандашом, потому что чернила могли размыться. Это была колоссальная работа.
Вторая волна
15 июля первая очередь эвакуации была готова к отправке. На станции Москва‑сортировочная формировался музейный эшелон, в который вошли фонды Третьяковской галереи, Пушкинского музея, Государственного музея нового западного искусства, Музея восточных культур. Никто не знал, куда отправляется груз. Только в дороге выяснили, что конечным пунктом будет Новосибирск.
— По приезду всех разместили в фойе еще не достроенного театра оперы и балета, а сопровождающим груз для проживания выделили гримерки артистов, — рассказывает Наталья Александрова. — Из остатков строительного мусора они сколотили себе кровати, столы. Так и жили при сохраняемых коллекциях.
Тем временем, в ночь на 22 июля, случился первый массированный налет на столицу. В эту ночь первая зажигательная бомба пробила стеклянную крышу музея, но настоящая катастрофа разразилась в начале августа — более 150 зажигательных бомб попали в музей.
— Пожар не удалось сразу потушить, потому что горела вся Москва, — говорит Наталья Александровна. — Пожарные расчеты не успевали, а когда приехали, выяснилось, что длины пожарных шлангов не хватает, чтобы подавать воду на высоту музейных залов. В итоге тушили ведрами, которые вручную по цепочке передавались наверх на второй этаж. В итоге не удалось спасти панно Александра Головина «Афинское кладбище», которое было специально заказано первым директором музея Иваном Цветаевым для зала древнегреческих надгробий. Это была одна из самых больших утрат музея. Но в целом благодаря мужеству сотрудников музея больших потерь удалось избежать.
В августе началась еще одна волна эвакуации. На этот раз выбрали водный путь, по железной дороге ехать было слишком опасно из-за постоянных бомбежек. Шли по Волге, через Нижний Новгород, где взяли на борт Русский музей, затем по Каме. Ленинградцы вместе с Третьяковской галереей остались в Перми, а Пушкинский музей отправили дальше в Соликамск. Здесь картины разместили в неотапливаемом Троицком соборе.
На войне как на войне
Сам музей в это время продолжает жить трудной прифронтовой жизнью. В октябре 1941 года произошла еще одна крупная катастрофа — в ночь на 14 октября взрывной волной от фугасной бомбы, которая разрушила дом на соседней улице, разбило всю систему дневного освещения. Но самое главное — практически полностью, на 85%, была разрушена стеклянная крыша. Весь этот огромный объем стекла и кирпича рухнул вниз в залы музея.
— Штат музея был сокращен, на каждый отдел оставили по два хранителя, — продолжает Наталья Александрова. — Сотрудникам, как и большинству москвичей, приходилось рыть окопы на окраинах Москвы. Но Михаил Храпченко, председатель Комитета по делам искусств, объявил трудовым фронтом аварийные работы в музее, что позволило мобилизовать всех сотрудников на внутренние работы. В декабре, когда фашистов уже отогнали от Москвы, вместо стеклянной построили временную крышу из досок и толя. Она была хрупкой, не выдерживала снега зимой, талой воды весной, летних дождей. То есть круглый год в музее был постоянный аврал. При этом в здании оставалось еще более 267 тыс. экспонатов, за которыми требовалось постоянное наблюдение. С потеплением вода поднималась в подвалы, и то, что было спущено, выносилось на поверхность. Кроме того в первую же зиму от морозов лопнули водопроводные и отопительные трубы, было повреждено электричество, везде стоял мрак и холод. Самим музейным сотрудникам тоже было непросто — они снабжались по карточкам служащих, а это было очень скромное довольствие. Люди почти голодали, на еду меняли талоны на водку и табак.
И при всех трудностях люди не просто выживали, но и поддерживали работу музея. Во время войны организовывались выставки. Выставочную деятельность свернули после 1942 года, сказались последствия разрушений. В библиотеке музея проводили лекции, организовывались музейные сессии, сотрудники выступали с выездными лекциями в госпиталях, в научных и культурных учреждениях столицы и даже устраивали кружки для детей.
Великий восстановитель
Многое изменилось для музея с назначением в феврале 1944 года нового директора Сергея Меркурова. Известный скульптор, орденоносец, лауреат Сталинской премии, автор многочисленных памятников по всей стране — это был человек неистощимой энергии, который всю ее направил на восстановление музея. В Пушкинском его называли «наш великий восстановитель».
— Сергей Дмитриевич буквально бросился в работу, заразил всех своей энергией, — рассказывает Наталья Александрова. — Он всеми мыслимыми и немыслимыми способами, через свои связи доставал материалы, теплую одежду и обувь для сотрудников, а главное добился выделения средств и привлечения к восстановлению музея Конторы строительства Дворца Советов, которая работала на месте храма Христа Спасителя. Были приложены колоссальные усилия. Уже осенью 1944 года директор пригласил представителей Комитета по делам искусства, и они подтвердили, что музей может возвращать из эвакуации свои коллекции.
«Матушка-мадонна»
О том, что произведения из Германии будут направлены в ГМИИ, сотрудники музея узнали в июне 1945 года. 10 августа картины Дрезденской галереи прибыли в Москву, а на следующий день на грузовиках их стали отправлять в музей. Все сотрудники музея вышли на колоннаду встречать уникальную коллекцию, и когда первый грузовик въехал в ворота, руководитель реставраторской мастерской Павел Корин встал и снял шляпу… И все встречающие последовали его примеру. Так встретили «Сикстинскую Мадонну».
— Некоторые картины прибыли в музей в бинтах, как раненые, — рассказывает Наталья Александрова. — В музее остались фото, на которых изображена встреча картин. Это было невероятное событие. Эти великие картины тогда можно было увидеть только в репродукциях или на черно-белых фотографиях, и вдруг люди получили возможность увидеть прекрасные подлинники своими глазами. У них абсолютно не было какой-то мстительной радости победителей. Это была настоящая радость обретения, радость от встречи с искусством. Наталья Бритова, одна из сотрудниц музея вела дневник. Для нас он просто хронограф музейной жизни того времени. Она подробно описывала, как они тут выживали. А когда увидела великое полотно Рафаэля, записала в дневнике: «Видела Сикстинскую… Так вот ты какая, матушка, замечательная!»
Картинки с выставки, которой не было
Никто картины не прятал, никакой тайны в том, что они перевезены в Советский Союз, не было. Более того, музей сразу же начал готовить совместную экспозицию по поручению Комитета по делам искусств, и сотрудники с энтузиазмом взялись за работу. К июлю 1946‑го картины были развешены, к каждой шла сопроводительная этикетка, был выпущен путеводитель по выставке. Но неожиданно пришел приказ — все отменяется.
— Почему? Так никто и не понял, — говорит Наталья Александрова. — Конечно, сотрудники были расстроены, им так хотелось поделиться с людьми своей радостью. Но отмена поначалу была частичной, картины перевесили в отдельные залы, и до 1948 года показы Дрезденской галереи все-таки проходили, но попасть на них можно было только по спецприглашению.
Все это время работники музея занимались наблюдением, сохранением и спасением шедевров. Восстанавливали произведения искусства художники-реставраторы музея под руководством Павла и Прасковьи Кориных.
— Как пример можно привести одну из самых сложных работ — реставрацию картины Тициана «Динарий кесаря», — продолжает Наталья Александрова. — Доска, на которой она была написана, пришла очень влажная, выявилось отслоение красочного слоя. Чтобы начать работы, ее более двух лет высушивали в специальных условиях. После чего реставраторы еще несколько месяцев боролись за каждый миллиметр авторской живописи.
